«Дни поздней осени бранят обыкновенно», но «с каждой осенью я расцветаю вновь» – эти строчки из пушкинского стихотворения «Осень» и сегодня звучат как красивое признание в любви времени года, которое действительно не у всех нас в почете. На протяжении десятилетий в мировой литературе существует понятие «Болдинская осень», ставшая символом удивительного всплеска творчества одного поэта, которого трудно не любить и которым трудно не восхищаться. Его гениальность состоит не только в качестве написанных произведений, но и в том, что он близок и
«Дни поздней осени бранят обыкновенно», но «с каждой осенью я расцветаю вновь» – эти строчки из пушкинского стихотворения «Осень» и сегодня звучат как красивое признание в любви времени года, которое действительно не у всех нас в почете. На протяжении десятилетий в мировой литературе существует понятие «Болдинская осень», ставшая символом удивительного всплеска творчества одного поэта, которого трудно не любить и которым трудно не восхищаться. Его гениальность состоит не только в качестве написанных произведений, но и в том, что он близок и понятен человеку любого возраста, социального положения и – если хотите – уровня образованности. Недаром А. Григорьев некогда воскликнул: «Пушкин – это наше все». География его пребывания насчитывает многие «города и веси», но период невольного плена в Болдине выделяется своей значимостью, о которой рассуждает доктор филологических наук заведующий кафедрой литературы пединститута Б. КОНДРАТЬЕВ:
– Несомненно, главное значение Болдинской осени заключается в том, что здесь, в глубинке Нижегородской губернии, начался новый этап в духовной жизни Пушкина. Холерные кордоны, которые заставили поэта остаться в деревне, можно объяснить случайностью, но можно трактовать и как Божий промысел – без этого вынужденного заточения не было бы и того великого Пушкина, которого мы знаем. Не зря же об этом периоде говорят как о феномене Болдинской осени: за короткое время создать такое количество произведений и каких – по своему гениальному замыслу, что иному художнику и за всю жизнь не написать.Оказавшись здесь, вдали от суеты и лицемерия столицы, Пушкин почувствовал истинную Россию, ему открылся другой мир, и, что очень важно, именно с Болдина начинается его путь к Богу, и все дальнейшее творчество – следствие этого Божественного озарения.Не случайно, первым стихотворением Болдинского цикла 1830 года стали «Бесы» – тема зимы, а время создания – 7 сентября. Но если прочесть его на философском, символическом уровне и спроецировать на последующие события, то все встанет на свои места. Пушкинские бесы здесь – не просто некая причудливая метельная фантазия, они реальны, как некая страшная демоническая сила, овладевшая обществом. Здесь, по сути, идея страдающей России....Сбились мы. Что делать нам?В поле бес нас водит, видно,Да кружит по сторонам.Поэт чувствует и в своей душе эти мучительные страсти, а, пропустив их через себя и преодолевая, – выходит на более высокий уровень, ощущая себя частью русского народа, всего космоса. А это уже пророчество! Не случайно Ф. Достоевский назвал Александра Сергеевича первым и единственным русским пророком, а к своему роману «Бесы» эпиграфом взял строки из одноименного стихотворения. Посмотрите, как наследие одного художника продолжается в творчестве другого!А на следующий день после «Бесов» болдинский затворник пишет «Элегию», в которой восклицает: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Кто станет отрицать, что желание страданий – это не формула православного христианина. Не случайно впоследствии в «Памятнике» он напишет: «Веленью Божию о, муза, будь послушна!» Послушание, смирение – тоже в основе православного сознания. Можно сказать, что в Болдине поэт начинает воспринимать свой дар и как послушание от Бога. Вообще, до приезда в имение Пушкин ощущал некую исчерпанность в творчестве, он никак не мог закончить роман «Евгений Онегин», а в Болдине его заканчивает, кроме поэтических вещей переходит к прозе. В последующие годы он мечтал с семьей поселиться в Болдине – в том месте, где ему легко дышалось, где он творил, где он родился заново, потому что именно там ему очень многое открылось.В последнее время многие исследователи–пушкинисты задавались вопросом – встречались ли в 1830 году великий поэт и великий подвижник преподобный Серафим Саровский? Эта версия возникла на основании того, что находились они в один период недалеко друг от друга (если считать по прямой линии), к тому же слава о старце распространилась далеко за пределы Нижегородской области, и Пушкин просто не мог не знать о нем.Стоит отметить еще один элемент, послуживший появлению такого предположения, – рисунок Пушкина «Молящийся монах», в облике которого, как утверждала в 1994 году исследовательница рисунков поэта Л. Краваль, угадывается облик старца – причем с мотыжкой и медведем. Лично я придерживаюсь мнения саровского историка В. Степашкина, считающего, что в таком серьезном вопросе недопустимы методы «притягивания» фактов к желаемому результату.Реальная встреча старца и поэта не могла состояться уже по следующим причинам: во–первых, везде стояли кордоны, а два пути в Саров – через Арзамас или Лукоянов – по осенним российским дорогам были и долгими, и тяжелыми; во–вторых, нет документов, подтверждающих эту встречу. В стихотворении «Эхо» Александр Сергеевич рассуждает об уделе поэта:…На всякий звукСвой отклик в воздухе пустомРодишь ты вдруг.Из чего следует, что поэт подобно эху должен своим творчеством откликаться на все происходящие вокруг него. И если предположить, что таинственная встреча состоялась, невозможно представить причину, по которой поэт о ней бы умолчал.От себя добавлю, что духовное воздействие преподобного Серафима на Пушкина исключить нельзя. Не зря наш край буквально пронизывает энергетика благодати. Он жил и в Михайловском, которое было не менее красивым, но именно на Нижегородчине с ним случилось творческое чудо.